Произвол. Кулаком по закону

 

После допроса с пристрастием в Абанском отделе полиции 26-летний работник пилорамы из деревни Высокогородец Владимир Калмыков был госпитализирован в травматологическое отделение Канской больницы. Диагноз: черепно--мозговая травма головы и другие телесные повреждения. Ещё четверо утверждают, что полицейские их также подвергли пыткам.

 ...Высокогородец искать долго не пришлось. Всего два десятка километров от райцентра – и я в деревне. У первой втречной женщины спрашиваю, как найти пилораму. Оказывается, надо свернуть с центральной улице влево сразу за единственным магазином, и дорога сама приведёт к цеху лесопиления.

 Впрочем, назвать почерневшую от времени избушку с двумя маленькими ленточными пилорамами цехом язык не поворачивается. Да и две небольшие кучки свежераспиленных шпал наглядно свидетельствуют о том, что производственными показателями местные лесорубы явно не блещут. Поэтому трудно поверить, что полицейские, среди которых были и сотрудники краевого управления МВД, могли «накопать» здесь что-нибудь существенное.

 Однако именно в Высокогородецке получила начало неприглядная история с полицейским произволом, случившаяся в ночь со 2 на 3 февраля. Она взбудоражила не только эту тихую таёжную деревню, но и весть район.

 – Мы нажарили на сковородке мяса и собирались обедать, когда у пилорамы остановился УАЗик, -- рассказывает Роман Качалов. -- Затем в подсобку вошли люди. Они сразу стали требовать от нас, чтобы мы признались в незаконной вырубке и распиловки леса. Мы сказали: «В чём нам признаваться? Мы работаем на «Логосоле» законно, нам на КАМАЗах привозят лес, мы его пилим». Они в ответ: «Не хотите по-хорошему, тогда поедем в отдел, там будем разговаривать по-плохому. Собирайтесь быстренько». Мы даже не успели пообедать, как нас повезли в Абан вместе с нашим начальником Михаилом Наровским.

 – Кто это мы?

 – Пилорамщики Юрий Солдатенков, Володя Калмыков, Рома Погорельский и я. Позже в отдел привезли нашего бригадира Николая Рукосуева.

 – И что было дальше?

 – Нас пригласили подняться на второй этаж. Потом говорят: «Подождите минуточку, сейчас вас распределим по кабинетам. Первым на допрос пошёл я, а в другой кабинет пригласили Володю Калмыкова. Мне с порога стали предлагать: «Признавайся!». Я отвечаю: «В чём мне признаваться, если я ничего плохого не делал? Вы забрали меня с рабочего места. Какие ко мне могут быть претензии!». И тут один из милиционеров говорит остальным: «Да с ним бесполезно разговаривать. Надо найти укромный уголок, где можно разговаривать по-другому». Затем мне говорят: «Ты пока постой в коридоре, а мы с твоими друзьями пообщаемся». Меня завели в тот кабинет, где был Вовка. Я сразу заметил, что ему худо: у него было опухшее лицо, он плохо разговаривал, невнятно. Когда я зашёл, то сразу решил присесть на стул. Но на меня закричали: «А кто тебе разрешил сесть?». Один из милиционеров подошёл и давай мне в лом стучать кулаком.

 – Да не милиционер, а полицейский.

 – Вот я говорю, что милиционер начал бить меня в лоб, крича при этом: «Ты, что ещё не надумал признаваться!». Я отвечал буквально сквозь слёзы: «Мне не в чем признаваться, я ничего плохого не делал. Я вам всю правду рассказал. Мы работаем официально. К нам привозят лес, мы его пилим, вот и всё». Они давай запугивать, дескать, признавайся, ведь мы тебя так и так посадим, мы тебе другое дело пришьём, ты у нас всё равно будешь сидеть. Потом они, видимо, устали от меня и говорят: «Иди в коридор и думай». В коридоре я увидел Володю Калмыкова и Романа Погорельцева. Вова уже хромал на правую ногу, плохо разговаривал. С трудом мы разобрали, что его несколько раз ударили стулом по голове, стреляли по берцам из воздушки.

 Увидев, что мы стоим вместе, один из сотрудников милиции подошёл к нам и сказал: «Разойдитесь по углам, вам же было сказано друг к другу не подходить». После этого нас несколько раз поочерёдно заводили в кабинеты и всякий раз предлагали сознаться в самовольной рубке и распиловки леса.

 – И как долго длился этот кошмар?

 – Нас троих освободили только в семь часов вечера и то только после вмешательства нашей хозяйки Татьяны Наровской. А Юру Погорельского и Николая Рукосуева продержали в отделе допоздна, до 11 часов. Я ещё легко отделался. Вы спросите Юру Солдатенкова, как ему досталась.

 Я попросил худенького Юру подсесть к столу, поближе к диктофону, и парень начал свой печальный рассказ.

 – Завели меня в кабинет после Ромки и сразу начали бить. Один хотел попасть мне в кадык, но я успел пригнуть голову, и он попал мне в челюсть. Потом ещё по почкам врезали. Затем бить перестали и стали требовать, чтобы я сознался. Я ответил, что не в чем сознаваться. Тогда они мне сказали, чтобы я лёг на пол. Я отказался. Они своё: «Ложись или мы уложим сами». Пришлось лечь. Они поставили промеж меня стул. Один садится сверху, берёт руку и начинает её заламывать. Я ору: «Ой, больно, больно!». Они в ответ: «Не ори, а то руку вообще сломаем. Будешь говорить?». Я снова отвечаю: «Мне вам больше нечего сказать». Они: «Иди в коридор и хорошенько подумай». Затем Колю Рукосуева привезли. Не успел с ним переброситься парой слов, как меня опять в кабинет зовут и дают на подпись бумагу, в которой написано, что Коля Рукосуев ворует лес. Один подходит, на ходу одевая кожаную перчатку, захотел меня ударить, да я опять успел пригнуться. Они тогда спрашивают: «Ну, что, бумагу подпишешь?». Я не выдержал издевательств и кричу: «Давайте подпишу, всё подпишу, только вы после этого сами жалеть будете!». Они вроде отстали, в коридор отпустили. Там я встретился с Володей Калмыковым. Он мне рассказал, как его били стулом по голове, стреляли по ногам из воздушки. Затем на моём сотике появилась СМСка, которую будто бы я отправил своему начальнику Михаилу Наровскому. Вот она, читайте.

 Юра включил телефон, и на экране высветилась странная фраза: «Миша, не могу говорить, напиши, что говорить, они всё знают».

 – Спрашивается, как я мог звонить Михаилу, если телефоны у нас изъяли перед допросом. Получается, что опера звонили от моего имени. А ещё они всякий раз говорили мне, что мои подельники во всём сознались и поэтому мне тоже надо подписывать признательный протокол.

 – С тобой, Николай, как с бригадиром, наверное, обошлись помягче, -- спросил я Николая Рукосуева.

 – Если бы так, -- хмуро ответил Николай, и желваки загуляли по скулам 31-летнего мужчины, а в глазах блеснули невольные слёзы. – Меня забрали в милицию позже ребят, когда я принимал КАМАЗ с лесом. Завели в кабинет и заставили раздеться до трусов. Видимо, искали диктофон или сотик. Я начал одеваться, а мне говорят, дескать, не торопись, сейчас жарко станет. Дали мне подножку, я упал лицом в низ, они поставили сверху стул, и двое полицейских начали ломать мне руки. Вот видите синяки на запястьях и локте? Мне три года назад сделали операцию по поводу грыжи на позвоночнике, поэтому я очень боялся потерять от боли сознание. К счастью, пытки закончились и от меня стали требовать, чтобы я сознался в том, что я на своём тракторе ворую лес. Этого не было, пусть спросят любого жителя деревни, и я, естественно, отказался давать показания против себя. Нас с Юрой Погорельским продержали в полиции до 11 часов вечера, а затем отвезли в деревню.

 – Надо же, какие заботливые!

 – Не в заботе дело. Полиция приехала в Высокогородец, чтобы забрать у меня трактор. Причём предложили мне самому отогнать технику на штрафстоянку. Я, естественно, отказался. Пришлось ночью искать на ферме дежурных скотников, чтобы они выступили в роли понятых. Вначале им предложили подписать чистые листы протоколов, но мужики отказались. В конце концов, бумаги составили по закону и отбуксировали нашего кормильца в райцентр. Скажите, как после этого жить в деревне, где на всех жителей -- одна колонка, а основной доход мы получаем от подсобного хозяйства? Уезжать в город, а кто нас там ждёт? А ведь мы с Олей мечтали заняться земледелием, ведь у нас есть не только свои земельные паи колхоза имени Ленина, но и родительские и даже дедовские. Одним словом, под самый корень подрубили полицейские.

 – Во время декабрьских выборов наша деревня в большинстве своём проголосовала за «Единую Россию», а соседняя Успенка сплошь за коммунистов, -- вступила в разговор Ольга, жена Николая Рукосуева. – Сегодня, после этих событий, думаем, за ту ли власть голосовали в декабре? Скажу больше, есть у нас древний старичок, так он мне прямо сказал: «Оля, ты военное время не помнишь, а я помню, как лютовали фашистские прихвостни – полицаи. После избиения наших парей скажу тебе так, внучка, надо было Медведеву милиционеров не в полицейских переименовывать, а в полицаях. Дюже почерк схож».

 Надо сказать, Ольга в Высокогородецке не последняя женщина. Она вместе с Николаем держит единственный в деревне магазин. Одним словом, предприниматель. Поэтому, в отличие от деревенских мужиков, остра на язык, решительна в действиях. Именно Ольга на следующий день после побоища повезла парней в Абан, где добилась приёма у главы района Михаила Кривицкого, где обиженные полицией хлопцы как на духу рассказали об издевательствах.

 К слову, во время разговора в кабинете присутствовал полномочный представитель губернатора края по восточному региону Павел Корчашкин. Высокие начальники выслушали сельчан и посоветовали обратиться в районную прокуратуру. Однако здесь приняли заявление лишь от Зинаиды Владимировны Калмыковой -- матери пострадавшего Владимира Калмыкова, который до сих пор находится в Канской больнице. Остальных прокурор отправил в следственный комитет.

 Забегая вперёд, скажу, что в день моего приезда в Абан, Зинаида Владимировна получил письмо из прокуратуры, в котором сообщалось, что и её заявление также направлено в следственный комитет.

 В тот день мне удалось поговорить не только с Зинаидой Владимировной, но по телефону и с Владимиром Калмыковым. Он сообщил, что чувствует себя лучше, хотя по прежнему болит, кружится голова. По его словам, выписаться из больницы он сможет не раньше 12-13 февраля.

 Встретился я с хозяевами злополучной лесопилки Татьяной и Михаилом Нароцкими. К слову, именно Татьяна, когда Владимиру стало плохо, на своей машине отвезла парня в Канск. Сейчас этот поступок ей ставят в вину, дескать, почему не дождалась кареты скорой помощи.

 – А когда было ждать, если парню с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, -- парирует Татьяна. – Скажу больше, ребята пострадали бы ещё сильнее, если б я позже узнала о допросах с пристрастием. Я же, узнав о беспределе, сразу кинулась в кабинеты, где допрашивали моих работников, к начальнику Абанской полиции Кукузееву. Понятное дело, что все отрицали факт избиения, но я больше верю парням, чем полицейским. Сейчас мы делаем всё, чтобы виновные в избиении были наказаны по всей строгости закона. Мы не отступим и никого не простим. Тем более, что в районе подобный случай далеко не первый.

 Подтверждает это и глава Абанского района Михаил Кривицкий. Самое удивительное, что именно Михаил Иванович вызвал в район обеповцев из Красноярска.

 – Дело в том, что в нашем таёжном районе действительно есть немало случаев незаконной вывозки леса, -- рассказывает Михаил Кривицкий. – Но наша милиция-полиция, по моему твёрдому убеждению, не может или не хочет навести порядок в лесу. Я надеялся, что бригада из краевого УВД кардинально поправит дело. А вышло всё по-другому. Причём, подобные методы – это не ноу-хау красноярских полицейских. Вот передо мной письмо от жителя села Бирюса Андрея Гаренских, который утверждает, что был вынужден дать признательные показания под пытками. Подобная история произошла в Канарае и Устьянске. А сколько случаев, когда пострадавшие от полицейского произвола просто не заявляют о насилии. Но ситуация с избиением бригады пилорамщиков в деревне Высокгородец настолько вопиюща и выходит из рамок человеческого понятия, что я вынужден собрать внеплановую сессию, на которой мы затребуем подробного отчёта у всех руководителей правоохранительных органов.

 После встреч в Абанском районе у меня возникло много вопросов к абанским полицейским. Причём, спрашивать, зачем били лесорубов, я не намерен. Дело в том, что это естественный, как это ни парадоксально звучит, стиль поведения отечественных правоохранительных органов. Помнится, ещё на заре перестройки опытнейший начальник Канской милиции полковник Астафьев мне рассказывал, что существует два вида следователей: умные и дураки. Умные добиваются результатов методом устного состязания с подозреваемым. Дураки -- бьют, пытают. И оба, в конце концов, добиваются желаемого результата.

 Лично мне казалось, что поле переименования милиции в полицию дураков отсеют. Оказалось, что их стало больше. Отсеяли умных.

 Меня волнует и другое: почему полицейские стали прессовать рядовых лесорубов, а не их хозяев, которые, наверняка, знают больше? Может быть, потому, что надеялись таким образом выбить из тёмных, как им казалось, и забитых деревенских парней признательные показания? Ведь «кошмарить» бизнес – себе дороже. 

 Второй вопрос касается места происшествия. Абан – не Красноярск, здесь каждый знает другу друга с детства. Спрашивается, как у местных полицейских поднялась рука бить своих сверстников? Более того, судьба-злодейка приподносит разные сюрпризы и может так статься, что мучители уйдут из полиции на гражданку. Как в таком случае они будут смотреть в глаза той же Зинаиде Владимировне Калмыковой?

 Ответ на эти вопросы вы, возможно, узнаете из следующей статьи.

 Обсудить материал можно на сайте www.krasrab.net в разделе «Статьи».