Снимок в блокадной газете

В 1941 году мой отец Николай Лукич Голов работал главным инженером кирпичного завода им. Свердлова в Пирогове. Мы с мамой летом жили при заводе, как на даче. 22 июня 1941 года гуляли в лесу, а когда вернулись, из динамика раздался голос Молотова, который сообщил о нападении Германии. Затем была песня «Широка страна моя родная». Ее передали двенадцать раз подряд.

Папе и директору завода надлежало явиться в военкомат. А что делать нам с мамой – ехать домой? Но тут моя тетя Лиза прислала из Ленинграда открытку: «Сидите на даче, сколько можете. У нас ходят по квартирам, забирают детей». И мы сидели, пока в начале сентября за домом не стали рваться снаряды...

Вдоль Невы к Ленинграду шла проселочная дорога. И вот в сентябре по ней потянулись подводы с детьми, узлами. Рядом шли женщины и еще колхозные коровы. Нам нашлось место на подводе от завода. Я сидела, держа в руках кружечку с печеньем. Раз за разом налетали немецкие самолеты. Как загудят – мы прыгаем под подводу. Но кое-кто все же останавливался на обочине, разжигал костер, кормил детей. Вышли рано утром, а пришли в город вечером.

Мама и тетя устроились в пожарно-сторожевую охрану 3-й мебельной фабрики (после войны она называлась «Нева»). Перед Смольным (мы жили рядом) были вкопаны сваи, поверх них на канатах растянули маскировочную сетку. Между нашим домом и Смольным нарисовали грядки. А в саду у Смольного разбили настоящие. Это был подсобный огород для партработников. Охраняли его красноармейцы с винтовками.

На крыше нашего дома стояли зенитки. Одну мы называли американкой: как загавкает – весь дом трясется. К жильцам пятого этажа время от времени приходили девушки-зенитчицы: «Кипяточку не найдется погреться?». Когда началась блокада, дрова из подвала сложили во дворе, а в подвале сделали бомбоубежище. Маме поручили при сигнале воздушной тревоги его открывать. Я ходила вместе с ней, держа в руках фонарь «летучая мышь». Воздушные тревоги иногда были по восемнадцать раз в день.

В сентябре 1942-го я пошла в первый класс школы № 157. Мама в этот день отпросилась с работы. Нас быстро построили во дворе, чтобы успеть до обстрелов провести торжественную линейку.

Затем развели по классам. Но до начала урока в наш класс вошли двое мужчин. Это были военные журналисты. Меня и Галю Соколову стали фотографировать. Как потом оказалось, снимок сделал известный фотокор Давид Трахтенберг.

2 сентября заметку с фото напечатали в «Ленинградской правде». Я сохранила эту газету.

Моя мама Елена Ивановна отдала в школу мою карточку, чтобы я там питалась. Помню, как-то раз после шрота нам в глубокие тарелки налили поварешкой какао. Не все дети знали, что это такое. Попробовали и обрадовались, словно не было войны. А поварихи приткнулись у стены и заплакали: жаль было и нас, и своих ребятишек, которых увезли куда-то в эвакуацию.

Зимой мы учились, не раздеваясь. Нам говорили: «Дети, не бегайте, не тратьте энергию». Или: «Выньте из карманов руки, пошевелите пальчиками». Писали мы карандашами, потому что чернила застывали. Тетрадей не хватало, писали на полях журналов, на оберточной бумаге. К Новому году, когда в класс пришло пополнение – грязные, оборванные мальчишки-беспризорники, – за каждой партой сидели по 3 – 4 человека.

Перед Новым годом к нам в школу приехал кукольный театр Деммени. Мне очень понравилось представление. А еще всем дали подарки. В кулечке лежали яблоко, конфеты и пряник – дети были очень довольны.